Книга Премудрости Соломона

Велики и непостижимы суды Твои, посему ненаученные души впали в заблуждение.

Вели́цы бо сꙋ́ть сꙋдѝ твоѝ, (гдⷭ҇и,) и҆ неизглаго́ланни: сегѡ̀ ра́ди ненака̑занныѧ дꙋ́ши заблꙋди́ша.

Ибо беззаконные, которые задумали угнетать святой народ, узники тьмы и пленники долгой ночи, затворившись в домах, скрывались от вечного Промысла.

Возмнѣ́вше бо наси́льствовати ꙗ҆зы́къ ст҃ы́й беззако́ннїи, ᲂу҆́зницы тьмы̀ и҆ до́лгою но́щїю свѧ́зани, заключе́ни под̾ кро́вы, бѣглецы̀ вѣ́чнагѡ провѣ́дѣнїѧ лежа́ша.

Думая укрыться в тайных грехах, они, под темным покровом забвения, рассеялись, сильно устрашаемые и смущаемые призраками,

Оу҆таи́тисѧ бо мнѧ́ще въ сокрове́нныхъ грѣсѣ́хъ, мра́чнымъ забве́нїѧ покрыва́ломъ расточе́ни бы́ша, ᲂу҆жаса́ющесѧ лю́тѣ и҆ страши́лищами возмꙋще́ни:

ибо и самое потаенное место, заключавшее их, не спасало их от страха, но страшные звуки вокруг них приводили их в смущение, и являлись свирепые чудовища со страшными лицами.

ниже́ бо содержа́й и҆̀хъ верте́пъ без̾ стра́ха сохранѝ, шꙋ́мы же сходѧ́ще возмꙋща́хꙋ и҆̀хъ, и҆ привидѣ̑нїѧ дрѧ̑хлаѧ печа́льными ли́цами ꙗ҆влѧ́хꙋсѧ.

И никакая сила огня не могла озарить, ни яркий блеск звезд не в состоянии был осветить этой мрачной ночи.

И҆ ѻ҆́гненнаѧ ᲂу҆́бѡ ни є҆ди́на си́ла можа́ше ѡ҆свѣща́ти, нижѐ ѕвѣ́здъ свѣ́тлїи пла́менїе просвѣти́ти можа́хꙋ въ тꙋ̀ но́щь стра́шнꙋю.

Являлись им только сами собою горящие костры, полные ужаса, и они, страшась невидимого - призрака, представляли себе видимое еще худшим.

Ꙗ҆влѧ́шесѧ же и҆̀мъ то́кмѡ внеза́пный ѻ҆́гнь стра́ха и҆спо́лнь: ᲂу҆страша́еми же неви́димымъ ѻ҆́нымъ призра́комъ, мнѧ́хꙋ гѡ́ршаѧ бы́ти ви̑димаѧ.

Пали обольщения волшебного искусства, и хвастовство мудростью подверглось посмеянию,

Волше́бнагѡ же хꙋдо́жества предлежа́хꙋ посмѣѧ̑нїѧ, и҆ ѡ҆ премꙋ́дрости велича́нїѧ ѡ҆бличе́нїе ᲂу҆кори́зненно:

ибо обещавшиеся отогнать от страдавшей души ужасы и страхи сами страдали позорною боязливостью.

ѡ҆бѣща́ющїисѧ бо и҆згна́ти стра́хи и҆ смꙋщє́нїѧ ѿ дꙋшѝ болѧ́щїѧ, сі́и посмѣѧ́тельнымъ стра́хомъ болѧ́хꙋ.

И хотя никакие устрашения не тревожили их, но, преследуемые брожениями ядовитых зверей и свистами пресмыкающихся, они исчезали от страха, боясь взглянуть даже на воздух, от которого никуда нельзя убежать,

И҆́бо а҆́ще и҆ ничто́же и҆̀хъ мѧте́жное ᲂу҆страша́ше, ѕвѣре́й прехо́дами и҆ ѕмїє́въ звизда́ньми подви́жени погиба́хꙋ тре́петни, и҆ а҆́ера ѿню́дъ неизбѣ́жнагѡ ѿрица́ющесѧ ви́дѣти.

ибо осуждаемое собственным свидетельством нечестие боязливо и, преследуемое совестью, всегда придумывает ужасы.

Боѧзли́ваѧ бо ѕло́ба, свои́мъ свидѣ́тельствомъ ѡ҆сꙋжда́ема, вы́нꙋ прїе́млетъ во ᲂу҆́мъ лю̑таѧ, содержи́ма со́вѣстїю.

Страх есть не что иное, как лишение помощи от рассудка.

Ничто́же бо є҆́сть стра́хъ, то́кмѡ лише́нїе по́мощей сꙋ́щихъ ѿ помышле́нїѧ.

Чем меньше надежды внутри, тем больше представляется неизвестность причины, производящей мучение.

Внꙋ́трь же ме́ньше сꙋ́щее ча́ѧнїе, бо́льшее мни́тъ невѣ́дѣнїе вины̀ подаю́щїѧ мꙋ́кꙋ.

И они в эту истинно невыносимую и из глубин нестерпимого ада исшедшую ночь, располагаясь заснуть обыкновенным сном,

А҆ и҆̀же въ немощнꙋ́ю пои́стиннѣ но́щь, и҆ ѿ немощна́гѡ а҆́да верте́пѡвъ наше́дшꙋю, сно́мъ тѣ́мже спѧ́щїи,

то были тревожимы страшными призраками, то расслабляемы душевным унынием, ибо находил на них внезапный и неожиданный страх.

ѻ҆́во ᲂу҆́бѡ страши́лищами мечта́нїй гони́ми бѧ́хꙋ, ѻ҆́во же дꙋшѝ и҆счеза́хꙋ преда́нїемъ: внеза́пный бо и҆̀мъ и҆ неча́ѧнный стра́хъ на́йде.

Итак, где кто тогда был застигнут, делался пленником и заключаем был в эту темницу без оков.

Пото́мъ та́кѡ, кто́-либо когда̀ бѣ̀ ѻ҆на́мѡ, низпады́й хранѧ́шесѧ въ темни́цѣ без̾ желѣ́за заключе́нъ:

Был ли то земледелец или пастух, или занимающийся работами в пустыне, всякий, быв застигнут, подвергался этой неизбежной судьбе,

а҆́ще бо земледѣ́латель кто̀ бы́сть, и҆лѝ па́стырь, и҆лѝ трꙋдѡ́въ пꙋсты́нныхъ дѣ́латель, пред̾ѧ́тъ бы́въ, неизбѣ́жнꙋю терпѧ́ше нꙋ́ждꙋ:

ибо все были связаны одними неразрешимыми узами тьмы. Свищущий ли ветер, или среди густых ветвей сладкозвучный голос птиц, или сила быстро текущей воды, или сильный треск низвергающихся камней,

є҆ди́нымъ бо ᲂу҆́жемъ тьмы̀ всѝ бѧ́хꙋ свѧ́зани. А҆́ще дꙋ́хъ звизда́ѧй, и҆лѝ междꙋ̀ ча́стыхъ древе́сныхъ вѣ́твей пти́чїй гла́съ сладкопѣ́снивый, и҆лѝ си́ла водна́ѧ текꙋ́щи ѕѣ́льнѣ,

или незримое бегание скачущих животных, или голос ревущих свирепейших зверей, или отдающееся из горных углублений эхо, все это, ужасая их, повергало в расслабление.

и҆лѝ шꙋ́мъ ѕѣ́льный низпа́дающихъ ка́менїй, и҆лѝ и҆гра́ющихъ живо́тныхъ тече́нїе неви́димое, и҆лѝ рыка́ющихъ лю́тыхъ ѕвѣре́й гла́съ, и҆лѝ ѿзыва́ющьсѧ ѿ де́брей го́рскихъ гла́съ, разслаблѧ́хꙋ ѻ҆́ныхъ ᲂу҆страша́юще.

Ибо весь мир был освещаем ясным светом и занимался беспрепятственно делами;

Всѧ́ бо вселе́ннаѧ свѣ́тлымъ просвѣща́шесѧ свѣ́томъ, и҆ невозбра́нными дѣ́лы содержа́шесѧ:

а над ними одними была распростерта тяжелая ночь, образ тьмы, имевшей некогда объять их; но сами для себя они были тягостнее тьмы.

на є҆ди́ныхъ же ѻ҆́ныхъ простира́шесѧ тѧ́жкаѧ но́щь, ѡ҆́бразъ бꙋ́дꙋщагѡ и҆́хъ воспрїѧ́тїѧ тьмы̀: са́ми же себѣ̀ бы́ша тьмы̀ тѧжча́йшїи.